Город:
Москва
Город:
  • Москва
  • Волгоград
  • Рязань
  • Самара
  • Курск
  • Кострома
  • Пенза
  • Щелково
Кинотеатр:
Выберите кинотеатр...
Кинотеатр:
  • Пять звезд на Павелецкой
  • Ролан
  • Пять звезд на Новокузнецкой
  • Пять звезд-Бирюлево
Сервис покупки билетов Покупка билетов

Журнал «Ролан» Александр Адабашьян: «Говорить с людьми о людях»

Человек-оркестр, человек-палитра, человек — человек! Кинодраматург, художник, режиссер, актер, дедушка шестерых внуков. На XXI Фестивале российского кино «Окно в Европу», на котором Александр Адабашьян представлял картину «Собачий рай» режиссера Анны Чернаковой, где он выступил автором сценария, художником-постановщиком и исполнителем одной из главных ролей, жюри присудило мастеру специальный приз «За современный стиль киномышления».

— Александр Артемович, у фильма «Собачий рай» возрастное ограничение «8+». Это детский фильм?
— Мы не считаем его детским, для себя мы сформулировали, что это фильм для семейного просмотра, поэтому, на наш взгляд, каждый может считывать то, что найдет для себя близким и понятным. Я думаю, что для детской аудитории достаточно собачьей истории. Если кто-то что-то «не догоняет», то вырастет — поймет, если вспомнит. Еще первоначальной задачей было то, чтобы картина была как слоеный пирог. Эта история, как вы поняли из пролога, рассказана глазами мальчика, но в картине он никакого представления не имеет о том, что происходит вокруг него. Это ОНА, его сестра, все видит. И он в ретроспективе понимает, как она его охраняла и раньше него начала понимать, что к чему. Хотелось бы, чтобы то же самое происходило и со зрителем. Взрослые иногда думают, что они говорят иносказательно, таким прозрачным эзоповым языком, который дети не понимают. Мне лично казалось, что я в детстве все понимал, хотя, может, это аберрация памяти.

— Вы хотели, чтобы выражение «собачий рай» ассоциировалось с определенной эпохой в жизни нашей страны?
— Нет, Боже упаси. «Собачий рай» — это то, что дети строят для собаки, только так. Никакого эзопового языка нет в картине, если он читается, то это не нарочно. Поведение детей в 53-м году не отличается от сегодняшнего, другой разговор о том, что они сталкиваются с иными реалиями, с другими играми во дворе, хотя самого понятия двора уже нет. Я сейчас до нижнего слоя пирога дойду. В большинстве наших бед виноваты мы сами. Конечно, потом мы говорим, что было дурное правительство, не того выбрали или он выбрался сам, революция сделалась сама. Как сейчас выясняется, все члены советского правительства были в глубине души его врагами, как они добивались всех этих постов, одному Богу известно, в которого они, кстати, то верили, то не верили, в зависимости от конъюнктуры. Этот слой тоже существует, но он внизу.

И все же «Собачий рай» — это воспоминания о детстве. Кто бы что ни говорил, а детство большая часть людей вспоминает как время прекрасное. Почитайте лагерные воспоминания Шаламова или Жженова, это совершенно разные ситуации. Один сидел в лагере, который можно назвать пионерским, по сравнению с тем, что описывает Шаламов. Кто-то видит широко, кто-то видит узко. Это как анекдот про двух мышей, которые едят пленку и одна говорит: все-таки сценарий был лучше. Тем более если это действительно хороший режиссер, он создает свой мир. Представьте, если взять персонаж Данелии и поместить его в картину Тарковского, или наоборот. Данелиевский персонаж развалит там все. Или если какой-нибудь персонаж из Зоны «Сталкера» окажется в «Не горюй!», что там будет происходить? Они из разных миров и разным воздухом дышат.

— Расскажите о работе над фильмом. Как вы — сценарист, художник — взаимодействовали с режиссером Анной Чернаковой?
— Работалось очень легко, это не первая картина, которую мы делаем вместе. Очень многие вещи понимали интуитивно, их не приходилось вербализировать. Конечно, вопросы и споры были, но все нормализовалось. Вся работа была сделана вместе. Я все сценарии пишу в соавторстве с режиссерами, потому что (я об этом еще на Высших курсах говорил) если вы идете в сценаристы, то привыкните, что вы не будете напрямую общаться со зрителем, сценарий нужен для того, чтобы по нему снимать и, так или иначе, интерпретировать. Между читателем и писателем нет ничего, а если ты работаешь художником или сценаристом в кино, то привыкни, что будет огромное количество посредников, каждый из которых будет влиять на переход литературной основы в кино.

— Кажется, в фильме всегда ровный, теплый свет, вы ни разу не сгустили краску...
— Во-первых, там есть ночь. А во-вторых, я не помню, чтобы в моем детстве были дожди, я не помню, чтобы зимой были слякоть и серое небо, всегда было голубое небо и белый снег, осени не помню вообще, не помню, чтобы летом на даче маялись от скуки, когда шел дождь. Я наблюдаю за моими внуками, им не скучно никогда. А мы сейчас говорим: ой, это погода на меня действует.

— Могли бы вы поделиться своими мыслями о состоянии современного российского кинематографа?
— Не могу сказать, что я много смотрю кино. Это лучше спросить у критиков, которые смотрят все. А я мало смотрю. Могу сказать, что для меня лакмусовой бумажкой явился успех фильма «Легенда № 17». Я считаю, что получилась хорошая, крепкая, именно российская картина. Мы много с кем беседовали, в том числе и с продюсером этого фильма, Никитой Михалковым, который высказал такую мысль, что во времена нашей молодости это была бы нормальная, средняя крепкая картина, не более того. Но то, что она имела кассовый успех, который превзошел блокбастеры, — прямой указатель того, что сегодня интересно зрителям. Все время пытались нащупать причину этого успеха. Оказалось, что можно сделать сильную картину с настоящим, в буквальном смысле этого слова, героем, который что-то преодолевает. С хорошими характерами, как тот, что играет Меньшиков, например. С правильным показом времени. Не карикатурно, без чернухи. Я думаю, что это хороший показатель того, что образовался какой-то другой вектор.

— А вы можете охарактеризовать этот вектор? Что нужно, чтобы другая картина имела такой же успех и популярность у зрителя, как вы думаете? Может, выбрать какой-то определенный жанр?
— Фильм может быть каким угодно. Это может быть и сказка, и фантастическая история. Единственное, что она должна быть о людях. Знаете, я не люблю современную литературу, ни нашу, ни западную. Я ее называю «дизайном». Все восторгаются Зюскиндом, например. А я считаю, что это дизайн. Понимаете, это как в изобразительном искусстве появился кошмарный человек Уорхол, который объяснил, что искусство — это то, что продается. Поэтому нужно выдумывать что-нибудь для того, чтобы выкрутиться. Под дизайном я подразумеваю то, что никакого отношения к реальности не имеет. Это попытка создания какой-то искусственности, формирование представления о реальности.

— Поклонение вещи, обесчеловечивание?
— Да. Но не вещи даже. Это все воздействует как аттракцион. Когда вы находитесь в парке аттракционов, здесь вас пугают, здесь вас веселят. Причем делают это простым, поверхностным способом. Ты все равно знаешь, что ты не разобьешься, ты знаешь, что это смешное — исключительно для того, чтобы тебя развеселить. Это имитация чувств, которые представляют настоящие человеческие эмоции, которые можно воссоздавать другими, а не поверхностными способами. Чем занималась, собственно, литература девятнадцатого века или классическая музыка того же периода в России. А тут попытка пощекотать вас, чтобы вы посмеялись. Стукнуть по голове. Для того чтобы вы испытали эти эмоции. Такое кино затрагивает только рецепторы чувств: осязание, обоняние.

А то, что идет из глубины, то, чем прославился русский, советский театр, музыка и литература, — этого нет. Я думаю, что если мы постепенно начнем возвращаться к тому, что называлось советским кино, русской и постсоветской литературой — вот это будет хорошо. Хотя бывали, конечно, и не лучшие образцы.

— В фильме «Собачий рай» тоже, безусловно, есть обращение к человеку. К детям, к искренним, первичным чувствам. Через детей показывать эмоции легче?
— Нет. Я думаю, труднее. Понимаете, показать, выжать слезы, демонстрируя какие-нибудь физические страдания, значительно проще, чем проследить, управлять эмоцией зрителя, как попытались сделать мы. Новое — это хорошо забытое старое. И ничего особенно революционного в нашем способе работы не было. Режиссер Анна Чернакова репетировала с актерами те сцены, которых в сценарии не было вообще. У артистов была иногда импровизация, иногда специально написанный текст. Они должны были не только знать, но и прожить. Понять: как эти люди познакомились? Как они себя ведут в разных ситуациях? Иногда даже она просила, чтобы актеры менялись местами: ты играй его, а ты его. Они делали все с большим удовольствием. Было понятно, что они по такому способу работы соскучились. Это не что-то новое, но забытое. Уважительное отношение к чужой профессии, режиссера к актеру позволяет получать удивительную отдачу.

Анна Чернакова всех включила в соучастники. Задача формулировалась очень общо. Я сам по себе знаю, что возможность делать то, чего нет в сценарии, — как игра в хорошем оркестре. Когда каждый музыкант играет на своем инструменте одни и те же ноты. Иногда процесс даже интереснее, чем результат. Парадоксально, но так. У Ани процесс был чрезвычайно интересен. У нас есть и смешное, и довольно глубокие темы.

Картина же не особо радостная. Нельзя сказать, что там все хорошо и весело заканчивается. В жизни присутствуют и хорошие, и плохие моменты. Но их восприятие всегда разное. Показать человечность, всю палитру человеческих эмоций — это то, к чему мы стремились. И дальше собираемся двигаться по этой же стезе. Независимо от того, будет картина иметь кассовый успех или нет. Но своего зрителя она найдет. Хочется надеяться на то, что ее увидит зритель.

Мне очень понравилось, как ее смотрели на кинофестивале в Выборге. Как правильно реагировали люди в тех местах, на которые мы рассчитывали: что будет смешным, а когда будут молчать.

Я думаю, что потихоньку ситуация будет выправляться. Когда действительно начнут снимать кино для людей и про людей. А не некое искусственное произведение. Даже сейчас подходит много зрителей, спрашивают о том, как можно так светло и радостно говорить о том времени? Как дети могут так вспоминать то время? На самом деле я сам тогда был ребенком. Я родился в 1945-м. Мы рассказываем то, о чем знаем. Это и бедность была, и жестокие вещи происходили. Но общие воспоминания все равно солнечные. Без дождей. И зимой было синее небо и белый снег. А летом всегда светило солнце и зеленела трава. А между тем рядом происходила сложная жизнь. Как здесь, в нашей картине. В общем, там все несчастны, в какой-то степени. И несчастье это рукотворное. Хотя мы все время сваливаем это на то, что виноваты откуда-то взявшиеся большевики или еще кто-то. А в девяностые выясняется, что, оказывается, все были против этого. Не понимаю я этого. А все это я говорю к тому, что движение и развитие появится только тогда, когда наше кино начнет говорить с людьми о людях с человеческой точки зрения, не анализируя их, как насекомых.

По материалам фестиваля «Окно в Европу»

Журнал «Ролан» № 9 декабрь 2013 Автор: Диана Сагателян

Вернуться к перечню статей | Все номера