Город:
Москва
Город:
  • Москва
  • Волгоград
  • Рязань
  • Самара
  • Курск
  • Кострома
  • Щелково
Кинотеатр:
Выберите кинотеатр...
Кинотеатр:
  • Пять звезд на Павелецкой
  • Ролан
  • Пять звезд на Новокузнецкой
Сервис покупки билетов Покупка билетов

Журнал «Ролан» Сергей Дворцевой: «Документальное кино должны делать люди злые»

Уже почти десять лет, как Сергей Дворцевой, один из ведущих российских документалистов, ушел в игровое кино. За это время у него вышел только один фильм — «Тюльпан», который в 2008-м победил в каннской программе «Особый взгляд» и шел в российском прокате (в сети «Пять звезд»). С тех пор Дворцевой работает над фильмом «Айка», который будет закончен не раньше следующего года. В то же время Дворцевой, с его заслуженной международной славой, остается одной из главных фигур отечественного кинематографа, и его приглашение председательствовать в жюри документального конкурса 35-го ММКФ — лишнее подтверждение авторитета этого выдающегося режиссера. Сергей Сычев беседует с Сергеем Дворцевым о возможном возвращении в документальное кино, где его так ждут.

— Вы один из немногих документалистов, которые ушли из неигрового кино по этическим соображениям. Это препятствие для вас все еще в силе?
— Да, все осталось по-прежнему. Думаю, что я стал таким, условно говоря, «хорошим человеком», а документальное кино должны все-таки делать люди злые.

— Значит, если вы решите вновь снять документальный фильм, вам придется сделать шаг назад в отношении своей нравственности?
— Думаю, единственный выход для меня — делать фильм, который затрагивал бы меня самого. Честный, открытый, рассказывающий и о моей жизни в частности.

— Что-то вроде того, что делают Ален Берлинер, и Марцель, и Павел Лозиньский?
— Может быть, но тут еще нужно думать. Давайте я поясню, что значит для документалиста быть «злым». Если ты снимаешь реальность, то должен запечатлевать все, что происходит. Это не всегда приятно тем людям, которых ты снимаешь. И тебе тоже не очень. Но надо переступать через моральные барьеры и все равно снимать. Толстой в конце жизни отрекся от всех великих произведений, которые он написал, считая, что это глупо и безнравственно. Я не сравниваю себя с Толстым, но мне кажется, что у каждого творческого человека наступает момент неприятия того, что он сделал прежде. Однако при всей своей противоречивой натуре документальное кино меняет людей и мир в лучшую сторону.

— Меняет тех, кто снимает, или тех, кто смотрит?
— Тех, кто снимает, — точно. Я уверен, что и у зрителей — возможно, бессознательно — идут какие-то процессы, потому что документальное кино обращается прежде всего к подсознанию. Информация, содержащаяся в нем, не имеет такого значения. Правда, я снимаю кино, потому что хочу его снимать, а не потому что я что-то в ком-то хочу изменить. Но, наверное, все так делают. Чехов вряд ли думал о том, каких изменений в людях он добьется своими пьесами. Это не значит, что я не думаю о зрителе. Конечно, мне важно, чтобы фильм не просто был просмотрен, но нашел бы какой-то отклик в душах смотрящих, способствовал бы какому-то изменению внутри человека. Может быть, я наивен. Сейчас в кино очень много цинизма. Говорят, что нужно зарабатывать, а не «грузиться», не быть максималистом. — Жить-то надо!
— Мне повезло. С первого фильма у меня так складывается, что я выживаю и при этом абсолютно честно снимаю кино. Многие этому удивляются, особенно теперь, когда я снимаю игровое кино. Мир игрового кино отличается от мира неигрового. Как говорят англичане, это tricky world — более запутанный, изощренный. Так вот, меня многие считают просто идиотом, потому что я абсолютно честно снимаю фильмы. Не ворую деньги, не пытаюсь снять кино поскорее, чтобы приступить к следующему. Вместо этого трачу свою жизнь на кино, потому что именно это мне интересно и важно. Важен каждый кадр, каждое движение камеры. Может, прожженным кинематографистам это кажется наивным, но я такой и меняться не собираюсь. Ситуация с прокатом документального кино меняется, и если я сниму неигровую картину, может, ее увидят зрители. Меня иногда упрекают, что я не думаю о зрителе, потому что у меня один план может длиться десять минут. Но это говорит только о том, что не все понимают мое кино. Я очень хочу, чтобы мое кино смотрели. Но что делать, если иногда публика оказывается не готова? Это не моя вина. Проблема, может быть, в развитии общества. Но почему я должен делать плохо, чтобы людям обязательно понравилось? Я не буду делать плохо. Кино я снимаю только так, как я могу и как мне самому интересно. Так получается, что для талантливых произведений нужны талантливые зрители. Не каждый может понять глубокую вещь. Я потому и участвую в жюри, мастер-классах, встречах, чтобы те, кто со мной говорит, стали чуть больше осознавать жизнь и самих себя. Знаете, со мной на картине «Тюльпан» работал один человек из Казахстана. Так вот, он после съемок сказал, что с нами он впервые научился смотреть на небо, на звезды и вообще по сторонам. Раньше, сказал, он смотрел только себе под ноги. Режиссер не должен замыкаться, потому что тогда у него и зрителей не будет. Он должен показывать, рассказывать, убеждать.

— Я хотел зацепиться за вашу мысль про съемки фильма о себе. Но как тут остаться искренним, если автор тогда превращается в персонаж? Неужели тут для вас нет психологического барьера?
— Это самый правильный вопрос. Потому что для режиссера, снимающего такое кино, трудно не раздвоиться. С одной стороны, он — режиссер. Чем хуже тому, кого снимают, тем лучше для режиссера. Но ведь он как раз себя и снимает! Значит, ему нужно сделать себе хуже, чтобы от этого ему же было лучше. Этот парадокс, так или иначе, сказывается на всех картинах этого направления. Достичь настолько откровенного разговора, при котором ты перестаешь контролировать и изображение, и свое поведение, ситуацию, очень сложно. Поэтому для меня вопрос работы над таким кино пока открыт. Я и не говорю, что уже сегодня брошусь снимать подобный фильм. Я просто осторожно думаю, что такая картина для меня возможна на этом этапе. Но только тогда, когда я смогу преодолеть этот внутренний барьер между собой как автором и собой как персонажем.

— Может быть, для этого нужна пограничная ситуация, как у Росса Макэлви с выкидышем у его жены или с операцией на сердце у Герца Франка?
— Наверное, да. Нужен момент, который станет таким толчком. Или нужна внутренняя энергия: ты настолько созреешь внутренне, что не будешь нуждаться в специальных ситуациях, а просто почувствуешь, что нужно делать именно это. Иначе может получиться, как у Ким Ки Дука с его знаменитым «Арираном». Там ведь режиссер в итоге победил героя, выстроил повествование по-своему.

— Что интересного вы для себя открыли на ММКФ?
— Общее, что хотелось бы отметить: сейчас люди делают фильмы как бы обо всем сразу, не в силах сосредоточиться на конкретных героях или теме. Они думают, что такой фильм будет более зрелищным. Почти никто не копает вглубь. Хороший фильм смотришь — как в колодец: и страшно, и сладостно. Не знаешь, что там, в глубине. А большинство затейливо скользят по поверхности. Это нормально для каждого фестиваля, не только для ММКФ. Хорошо, когда два-три хороших фильма за фестиваль оказывается. Я посмотрел пару лауреатов последних Канн. Там поражает уровень насилия. Но сделаны фильмы на очень, очень высоком уровне. Хотя тем, кто хочет рекомендаций, я советую все же документальное кино. Я не раз ловил себя на том, что документальный фильм, даже если он плохой с точки зрения профессии, смотреть всегда интересно. Потому что там есть жизнь. Даже если человек плохо владеет профессией, жизнь все равно попадает в кадр. Я не могу смотреть плохое игровое кино. Мучаюсь, меня выворачивает наизнанку. С документальным кино все-таки такого не бывает.

Журнал «Ролан» № 8 октябрь 2013 Беседовал: Сергей Сычев

Вернуться к перечню статей | Все номера